Николай Японский (1836-1912гг) – русское имя, которое останется в истории России вписанным золотыми буквами и чью память совершают каждый год 16 февраля в дни празднования Сретения.
Его мало знают соотечественники, кроме тех, кто изучает миссионерское дело в семинариях или на специальных курсах. Но мы, русские, вообще мало знаем собственную историю, и, что еще хуже, мало ею интересуемся.
Нынешние выпускники школ не знают, когда началась и кончилась Великая Отечественная прошлого века, что уж говорить о далеких шестидесятых девятнадцатого, которые давно скрылись за горизонтом. Между тем, личная история таких людей, как Николай Японский может мотивировать многих, особенно из числа жаждущих подвигов, хотя таких, говорят, становится все меньше.
Николая Японского мало помнят в России, но хорошо знают в Японии, которой он отдал пятьдесят лет жизни на поприще евангельского просвещения, за что был прославлен в 1970 году в лике равноапостольного святителя и просветителя всея Японии.
А прежде был трудный полувековой путь человека, прибывшего в чужую страну, с другой культурой и с совершенно иными традициями, ничем не похожими на русские. И насколько было ему сложно, можно понять только читая дневники, которые он вел с первых дней подготовки к миссии и почти до самой смерти.
Икона «Николай Японский»
От восторженных ожиданий и розовых мечтаний о Японии, экзальтированного и целомудренного воображения, в котором ему рисовались умилительные картины того, как к нему стекаются толпы народа с букетами цветов, не осталось и следа.
И сколько было сожалений и горьких слов, почему он выбрал этот, самый трудный, путь, а не стал, как большинство, священником и хорошим семьянином. А его, двадцатичетырехлетнего юношу, ждала после окончания Духовной Академии профессорская карьера и он проявлял незаурядные способности.
Но однажды, идя по коридорам Академии, он, как обычно, ненадолго остановился у доски объявлений и увидел маленькое сообщение: «Требуется священник в посольский храм Японии». На листочке уже было карандашом написано несколько фамилий желающих, и он прошел мимо.
Но стоя на всенощной, неожиданно для самого себя он решил ехать в Японию. В тот же вечер, тогда еще Иван, он отправился к Ректору с просьбой отправить его в Японию, но не священником, а монахом, чем удивил не только Ректора, но и самого себя.
Двадцать первого июня 1860 года Касаткин Иван Дмитриевич, двадцати четырех лет, стал монахом с новым именем Николай, а вначале июля уже был на пути в Японию, попрощавшись со своим батюшкой и взяв в дорогу икону Божьей Матери Смоленскую. Эту же икону несли перед его гробом спустя пятьдесят лет, провожая в последний путь.
В своих мыслях Николай Японский был очень далек от того, что на самом деле ему предстояло. Его юношеский восторг напоминает тот, с каким пятнадцатилетняя Елена Павловна Романова, немецкая принцесса, ехала в далекую Россию, уже считая ее своей родиной, но еще не понимая, какие испытания ее здесь ждут.
Картинка из жизни Японии. XIX век
В дневнике, вспоминая тот свой восторг, святитель Николай пишет: «Когда я ехал туда, я много мечтал о своей Японии. Она рисовалась мне в моем воображении как невеста, поджидающая моего прихода с букетом в руках».
Но никто с букетом его не встречал. Встретила хмурая и недоброжелательная страна, рассматривавшего каждого иностранца как шпиона и завоевателя. И еще более десяти лет после приезда Николая Японского христианство в этой стране находилось под запретом, открыто для русских было всего три города.
Старая Япония
Еще не раз вспомнил Николай Японский великого просветителя земли Сибирской Иннокентия Камчатского, у которого останавливался по дороге в Японию. В Сибири хорошо знали, что такое миссионерский труд в среде инославных. Тогда Владыка Иннокентий посоветовал ему, прежде всего, заняться изучением языка и традиций японского народа, только потом выходить на проповедь.
Благословляя молодого человека на миссионерский подвиг, святитель Иннокентий возложил на отца Николая свой наперсный крест, полученный за Крымскую кампанию, купил ему бархатный отрез, из которого лично скроил рясу для будущего миссионера, и со словами «С Богом», напутствовал на трудный путь.
Бюст св. равноапостольного Николая Японского
Николай Японский, приехав в страну, сразу понял: цветов не будет, будет трудный и мучительный путь. Спустя тридцать лет своего миссионерского служения, он напишет:
«постоянная гнетущая мысль: будет ли в самом деле какая-то польза из всех этих трат на миссию? Боже, мысль эта может… свести с ума…! И мысль эта гнетет меня – она и есть то мучение, которое заставляет меня сравнивать себя с мучениками – без надежды мучеников на будущее».
Были и другие мысли, которые изматывали его: «Почему я не выбрал другое служение и стал монахом, лишив себя семейного счастья?» «Разве в России я бы не нашел применения своим силам?» Тем более это было мучительным, что его все отговаривали принимать монашество и ехать в Японию. Все, до единого.
Первые восемь лет, следуя совету Владыки Иннокентия, Николай Японский изучает японский язык, параллельно — английский, необходимый для переводов богослужебных текстов и Библии. Он посещает частную школу, изучает литературу и историю Японии, конфуцианство буддизм, синтоизм, ходит в языческие храмы, становится участником литературных собраний.
Ему надо было узнать веру, ментальность, язык японцев, погрузиться в их дух, историю и религию, понять, возможно ли вообще здесь евангельское просвещение и разговор на понятном им языке.
Николай Японский работает по четырнадцать часов в сутки, в совершенстве овладевает японским разговорным и литературным. Через семь лет у него появились ученики и последователи. Первым из них стал бывший самурай, у которого было всё: красавица-жена, хороший доход, семейное счастье, уважение в народе.
Николай Японский 9в центре), Павел Савабэ (слева) и Иоанн Сакаи (справа)
Но ему стало интересно слушать о. Николая и он поверил ему. Через некоторое время произошло первое крещение — самурая и жреца Савабэ с именем Павел. За ним пришли трое других.
Первые обращенные проходили и первые жестокие жизненные испытания. В семье Павла Савабэ сошла с ума жена, которая в припадке сумасшествия сожгла дом, он попал в тюрьму и малолетний сын вынужден был стать кормильцем семьи.
Так тяжело складывалась миссия. Но через десять лет у Николая Японского уже было моральное право ехать в Россию и просить официально открыть духовную миссию в Японии. Ему разрешили.
Однако, несмотря на успехи, на школы и курсы, которые он открывал, на новообращенных, которых становилось все больше, он постоянно сомневался и в себе, и в миссии, и в целесообразности своей деятельности в этой стране.
Отец Николай был очень одинок, у него не было друзей и близких, был только дневник, в котором он записывал свои сомнения, чтобы освободиться от гнетущих мыслей и идти дальше.
«За двадцать лет кого из сотрудников приобрел? Или флюгера, или интриганы, или полусумасшедшие, или совсем рехнувшиеся! Я почти в отчаянии!
Едва ли выйдет что из Японской миссии! Совсем потерял бодрость. Посмотрим, еще потянем лямку. Хотя как же мерзко, бездушно она тянется. … если бы все было хорошо, как бы радостно было окунуться в воспоминания, а тут, кроме мерзейшего, отчаяннейшего состояния духа, ничего не вызовешь!»
Но несмотря на это, он уже не может без так трудно создаваемой миссии и Японии. Вынужденный уехать во второй раз в Россию, чтобы получить епископский сан и задержавшись здесь на пятнадцать долгих месяцев, он буквально изнемогает от безделья и ждет-не дождется возвращения.
И снова: подъем в пять утра, в шесть – секретарь с докладом, в семь – общая молитва школы катехизаторов и певчих, с семи и до двенадцати – лекции, с часу до пяти – административные и церковные дела, с шести до десяти вечера – новый «рабочий день»: переводы, ставшие его страстью и отдушиной.
Но и через тридцать лет сомнения не оставляют его:
«С самого приезда в Японию до сих пор я не помню времени, когда не считал бы себя счастливым, если бы хоть против воли моей (что-нибудь) вызвало меня из Японии. Но сам никогда не мог и теперь не могу уехать».
И через сорок лет:
«И грустно думалось: бредет-то к нам народ все больше ленивый, кто поживее и поумнее и не думают заглянуть к нам – идут на другие службы. Впрочем, и в России — не то же ли? Не уходят ли и там все лучшие силы в политику, разные министерства, оставив духовенству лишь нижний слой? Оттого и духовенство у нас плохо, духовная литература мелочна, духовенство… такое, что до сих пор ни одного доброго миссионера не выслало сюда Отечество. Э-эх, грусть-тоска глубокая!»
Кафедральный собор Воскресения Христова (храм Николай-до) в Токио, основанный и построенный при св. Николае — восстановленный после частичного разрушения
За пятьдесят лет служения были построены собор, восемь храмов, около двухсот церквей, организовано около трехсот приходов в которых окормлялось более сорока тысяч православных, созданы школы и семинария, издавались журналы и молитвословы, были переведены на японский все богослужебные книги и Священное Писание, а он все еще сомневался.
Первого января 1911 года, в свой юбилейный пятидесятый год служения и предпоследний год жизни, он пишет:
«Итак, еще один год канул в вечность. Холодно душа провожает его, и холодно готовится встретить новый. Замерло одушевление; знать с летами выгорело оно. Что ж, дотянем лямку; недалеко пристань. Дай Бог, только не упасть в грязь и не ушибиться насмерть!. Без Божьей охраны на каждом шагу можно споткнуться. … И просвети Господи сию страну светом истинного Твоего Евангелия!»
Могила св. Николая Японского. Японцы отказываются передавать мощи святителя в Россию, настолько глубоко его почитание в Японии
И последняя запись — с тихой грустью и светлой печалью:
«В половине третьего часа астма разбудила и не дала больше спасть; встал и занимался делами. Освоившись, и с этой болезнью жить можно; дал бы Бог подольше прожить, чтобы больше перевести…»
После смерти из личных вещей отца Николая Японского остались только несколько стареньких облачений и легенды. Он был вторым после императора человеком, которого японцы безмерно уважали и любили. И не было человека в Японии, который бы не знал Николая-До. Пришедших проводить в последний путь Владыку было несколько десятков тысяч, похоронная процессия растянулась на десять километров…
Гайкова Алевтина Александровна